Он подумал и говорит:

 
 

Он подумал и говорит:




 

Я ему рассказал все: и про вчерашний уличный маскарад, и про сегодняшнее дворовое приключение. Он подумал и говорит: -- Ты такое слово -- шпиономания -- знаешь? -- Нет,-- отвечаю я. Он опять подумал и спрашивает: -- Ты что в последнее время читал? Тут я мог чем похвастаться.


Интернет реклама УБС

 

 
Интернет реклама УБС

Интернет реклама УБС  

-- "Зубы дракона",-- говорю,-- "Когти тигра", "Щупальца спрута", "Бацилла э15", "Синий тарантул"... -- Хватит, дальше не надо. Смотри, утки летят. За окнами над школьным двором по облачной белой дороге летели утки. Короткая утиная стая. Они пропали за крышами, но мы еще смотрели туда, где только что был их след. Я хлопнул кулаком по лбу. -- Да, забыл -- еще "Пленники подземного тайника". Женька поерзал за партой и внимательно на меня посмотрел. Сидел он у окна слева, парта наша была последней, спереди нас прикрывали Жуков и Карамазов, один был длинный, другой коротенький, как бочонок, и оба сидели молча, должно быть, спали. -- Раз "Щупальца спрута" -- значит, дело серьезное,-- сказал Женька.-- Жаль, что все это теперь без меня. Сегодня я уезжаю. Куда, я уже не спрашивал, слишком египетскими стали его глаза, чтобы не понимать -- куда. -- Женька, а может, завтра? Завтра я бы тоже с тобой. -- Ты теперь не со мной, ты теперь со своими тарантулами. Я понял, он мне просто завидует, и мне его стало жалко. -- Хорошо, сегодня, но, давай, вечером.-- Я страшно не любил темноту и знал, что он это знает. Поэтому и предложил вечер.-- Когда у нас последний трамвай? Женька посмотрел на меня, Египта в его глазах уже не было, были хитрые паучки вопросов, насаженные на крючок удивления. -- А этот твой Лодыгин, он не артист? В цирке он не работает? -- В цирке? Кажется, нет. А ты почему спрашиваешь? -- Понимаешь, однажды на остановке я видел человека с хвостом. -- Как? С хвостом? -- Погоди, сначала дослушай. Стою я, значит, на остановке, и он стоит. Я сначала не понял, что он с хвостом, потом вижу, люди вокруг шушукаются и на него поглядывают. Я тоже на него посмотрел и вижу -- у дядьки за спиной хвост. Метет он им по асфальту -- билетики, пыль, окурки всякие в кучку у фонаря сметает. А потом заволнуется, покраснел -- понял, что люди на него смотрят, и говорит. Товарищи, говорит, извините, забыл хвост отстегнуть. С работы, говорит, еду, работа такая у меня, говорит. Отстегивает он свой хвост, а тот у него желтый, как веник, и к себе в портфель прячет. В общем, он был артист. Может, и эти тоже? -- Насчет второго не знаю, а что Лодыгин не артист, это точно. -- Ну, может, он в художественной самодеятельности, ты ж не знаешь. Стой, я придумал. Надо пойти к нему и спросить. -- Как! Просто взять и придти домой? -- А что? -- Это же не по...-- "Правилам", хотел я сказать. Как ведь положено: сделать сперва ходули, подойти незаметно на ходулях к окну и подсмотреть, что делает враг. Главное, чтобы ходули были высокие, доставали до нужного этажа. Паша и Толик в "Тайне "Соленоида"" поступают именно так. Но я вовремя вспомнил про точильщика и его точило. И еще подумал, а что бы сейчас со мной было, если бы дядя Петя и инвалид Ртов не пошли тогда выпить квасу. И почему-то эта мысль и это воспоминание соединились со вчерашним уличным случаем, и результат получился скверный. Такой скверный, что домой к Лодыгину -- на ходулях или пешком -- идти мне очень даже не захотелось. Я сказал: --...Не получится. -- Почему не получится? -- А если его нет дома или у него звонок не работает? -- Знаешь,-- Женька с уважением посмотрел на меня,-- что-то есть в твоей голове от головы профессора Доуэля. И тут меня под партой кусили. Я посмотрел вниз и увидел чьи-то мокрые зубы. Женька тоже увидел зубы и, дождавшись, когда в них откроется щель, сунул туда учебник "Родная речь". Вместо кляпа, чтобы не было крика. Я понял, вытащил бельевую прищепку и надел ее мокрозубому подлецу на нос. Пусть знает, как нелегок труд ловцов жемчуга. Без воздуха четыре минуты. Отсчитав в уме четыре минуты, я снял прищепку. Учебник мы вынимать не стали, пусть слушает, негодяй, молча. -- Не для того, Капитонов, даны человеку зубы, чтобы другого человека кусать.-- Женька хотел сказать что-то еще, такое же доброе и большое, но двоешник Капитонов надул шершавые щеки и выдохнул изо рта учебник. -- Гады,-- сказал он, хрипло и слюняво дыша.-- А ты, скрипач,-- главный гад.-- И уполз под колоду парты. Урок шел медленно, как дохлая кляча, и назывался "Родная речь". Вел его наш директор Василий Васильевич, расставив ноги греческой буквой "лямбда" и вытянувшись свечой у доски. Свет знания едва тлел, освещая только черную доску и первые ряды парт, где сидели девочки и отличники. До парты, где сидели мы с Женькой, слова долетали плохо -- верткие уши отличников хватали их на лету и втягивали в глубину голов. Слева от нас, за окном, в каменной коробке двора бегал по кругу ветер, а посередине из центра земляного квадрата глядела зарешеченным глазом низенькая башня бомбоубежища. Говорили, что в глубине, под школой -- целый подземный город, но поди проверь, когда башню сторожит большой амбарный замок, а ключ от него, по слухам, висит на шее директора Василия Васильевича. Урок был свободный, как бы не по программе, и Василий Васильевич восковым голосом пересказывал чеховского "Хамелеона". В конце, как положено, должна была прозвучать мораль, и шестеро человек в классе должны были умереть со стыда, но мы с Женькой были заняты важным делом, Жуков и Карамазов спали в положении сидя, Капитонов наматывал под партами свои двадцать тысяч лье, так что умереть мог один Юрик Степанов, но он, как всегда, спасал кого-нибудь из пожара и поэтому на урок не пришел. Я поскреб авторучкой шею, где прятался клопиный укус. -- А может, устроить засаду? Спрятаться у его двери и ждать, когда он войдет? Женька помотал головой: -- Ну, войдет он, а что дальше? Ждать, когда выйдет? Конечно, Женька был прав, но от правды еще никому не бывало легче. -- Кто читал Чехова, руки вверх,-- долетел до нас от доски легкий голос Василия Васильевича. Никакого леса не выросло. Даже девочки и отличники позабыли, где у них руки. И только одна былинка, один бледный чахлый росток непонятно какой породы пробился возле окна. Я сам не понял, почему я ее поднял. Какая-то тугая пружина подбросила ладонь к потолку, и пять деревянных пальцев за что-то там ухватились. Рука моя была белая, и тень от белой руки, черная и тяжелая, давила мне на лицо. -- Филиппов,-- вяло сказал директор, должно быть, и сам не рад, что напросился на такого рассказчика.-- Это вы зачем руку? Почему? Почему? Однажды в вязанке газет, когда мы собирали макулатуру, мне попалась тощая, как селедка, книжка писателя Чехова -- приложение к журналу "Нива". Книжка была старая, но смешная, особенно я запомнил рассказ про одного мужичка, который ночью проходил через кладбище. Я поднялся; рука болталась под потолком, поднявшись вместе со мной. -- Руку-то опустите. Уже можно и без руки. Вы читали Чехова? Что? Когда? Расскажите. Только сейчас я понял, каково это говорить, не подумав. -- Рассказ называется "Святочный",-- выдавил я, как из камня воду. -- Как вы сказали? "Святочный"? Хорошо, послушаем "Святочный". Я размял зубами язык и начал: -- Значит, так. Однажды... И тут отличница Скворушкина бодро и весело подхватила: -- ...В студеную зимнюю пору я из лесу вышел, был сильный мороз... -- Замолчи, дура,-- крикнул я через головы. -- Сам дурак,-- ответила отличница Скворушкина и показала мне голубой язык. Пришлось начинать сначала. -- Однажды один мужик вышел из дому. Вышел он, значит, из дому, и только он это вышел... Я вспомнил, что было с этим мужичком дальше. И как говорится -- на свою голову. Потому что было там так смешно, что я не выдержал и закачался со смеху. Я смеялся, а класс молчал. Молчал Женька. Молчал Василий Васильевич. Молчали Пушкин, Гоголь, Чехов и Салтыков-Щедрин, которые висели по стенам. Только Шолохов тихонько шуршал -- по портрету гуляла муха. И в молчании, как петушок на спице, бился мой одинокий смех. Спас меня от позора Женька, щелкнув перед моим виском челюстью бельевой прищепки. Я вытер рукавом слезы и решил рассказывать дальше. Но сперва напомнить начало. -- Один человек вышел из дому... Рот зигзагом заходил от уха до уха, а руки, ухватясь за живот, запрыгали с животом в обнимку. Меня крутило, как мусульманского дервиша. Прищепка не помогала. От смеха я повалился на парту. Ко мне бежали на помощь. Бежал Василий Васильевич. Бежали двоешник Капитонов и отличница Скворушкина. Бежал Пушкин. Пушкина догонял Гоголь. Шолохов, разделавшись с мухой, на полкорпуса обходил Островского. А впереди всех бежал задумчивый человек в пенсне -- Антон Павлович Чехов.

 

 

На mebelvarendu.ru можно заказать мебель в аренду для выставки . Широкий ассортимент мебели.

 

Конспекти уроків — це зібрання конспектів уроків з різних предметів, це той базис, на якому будується урок: що вчитель має розповісти учням, що учні мають обов'язково вивчити та які завдання зробити, які відеоматеріали та ілюстрації варто продемонструвати, що слід дати на додаткове опрацювання та домашнє завдання.



Обновлен 06 дек 2014. Создан 20 дек 2013



 

vk.com/znakomstvavukraine