Это было в конце сентября

 
 

Это было в конце сентября




 Панорама первая была в густой тьме, потому что въехал я в Москву ночью.
Это было в конце сентября  1921-го  года.  По  гроб  моей  жизни  не  забуду
ослепительного фонаря на Брянском вокзале и двух фонарей на  Дорогомиловском
мосту, указывающих путь в родную столицу. Ибо, что бы ни происходило, что бы
вы ни говорили, Москва - мать, Москва - родной город. Итак, первая панорама:
глыба мрака и три огня.
     Затем Москва показалась  при  дневном  освещении,  сперва  в  слезливом
осеннем тумане, в последующие дни в жгучем  морозе.  Белые  дни  и  драповое
пальто. Драп, драп. О, чертова дерюга! Я не могу описать, насколько я  мерз.
Мерз и бегал. Бегал и мерз.
     Теперь,  когда все откормились жирами и фосфором, поэты начинают писать
о  том,  что  это  были героические времена. Категорически заявляю, что я не
герой.  У  меня  нет  этого  в  натуре.  Я  человек обыкновенный - рожденный
ползать,  - и, ползая по Москве, я чуть не умер с голоду. Никто кормить меня
не  желал.  Все  буржуи заперлись на дверные цепочки и через щель высовывали
липовые  мандаты и удостоверения. Закутавшись в мандаты, как в простыни, они
великолепно  пережили  голод,  холод, нашествие "чижиков", трудгужналог и т.
под.  напасти.  Сердца  их стали черствы, как булки, продававшиеся тогда под
часами на углу Садовой и Тверской.
     К героям нечего было и идти.  Герои  были  сами  голы,  как  соколы,  и
питались какими-то  инструкциями  и  желтой  крупой,  в  которой  попадались
небольшие красивые камушки вроде аметистов.
     Я  оказался  как  раз посредине обеих групп, и совершенно ясно и просто
предо  мною  лег  лотерейный билет с надписью - смерть. Увидев его, я словно
проснулся.  Я  развил энергию, неслыханную, чудовищную. Я не погиб, несмотря
на  то  что  удары сыпались на меня градом, и при этом с двух сторон. Буржуи
гнали  меня,  при  первом  же  взгляде  на  мой  костюм, в стан пролетариев.
Пролетарии выселяли меня с квартиры на том основании, что если я и не чистой
воды  буржуй,  то,  во  всяком  случае,  его  суррогат.  И не выселили. И не
выселят.  Смею  вас  заверить.  Я перенял защитные приемы в обоих лагерях. Я
оброс  мандатами,  как  собака  шерстью,  и  научился питаться мелкокоротной
разноцветной  кашей. Тело мое стало худым и жилистым, сердце железным, глаза
зоркими. Я - закален.
     Закаленный, с удостоверениями в кармане, в драповой дерюге,  я  шел  по
Москве и видел панораму. Окна были в пыли. Они были заколочены.  Но  кое-где
уже  торговали  пирожками.   На   углах   обязательно   помещалась   вывеска
"Распределитель N...". Убейте меня,  и  до  сих  пор  не  знаю,  что  в  них
распределяли. Внутри не было ничего,  кроме  паутины  и  сморщенной  бабы  в
шерстяном платке с дырой на  темени.  Баба,  как  сейчас  помню,  взмахивала
руками и сипло бормотала:
     - Заперто, заперто, и никого, товарищ, нетути!
     И после этого провалилась в какой-то люк.


Обновлен 05 ноя 2014. Создан 03 дек 2013



 

vk.com/znakomstvavukraine